Борис Стругацкий: «Самая опасная наша болезнь – нежелание свободы. Страх свободы. Свободофобия»

Борис Стругацкий: «Самая опасная наша болезнь – нежелание свободы. Страх свободы. Свободофобия»


Размышления Бориса Натановича, вызвавшие необычайный интерес, об угрозе первой степени, о менталитете общества, духовном рабстве, тоталитаризме и нацизме.

Рассказывает Борис Вишневский, обозреватель «Новой газеты».

Мы знали, что он не бессмертен...

Младший из бесстрашных, мудрых и добрых братьев, ставших Учителями для нескольких поколений. Это слово — Учитель — Аркадий и Борис Стругацкие всегда писали с большой буквы...

Аркадий Натанович ушел от нас в октябре 1991-го — но оставался Борис Натанович. БНС. Мэтр. И на нем на два десятилетия сосредоточилась читательская любовь к людям, на книгах которых мы выросли.

Мы росли вместе с созданными ими героями, мечтали жить в светлом «Мире Полудня» и ненавидели «серых», твердивших «умные нам не надобны — надобны верные».

Мы учились у них шагать навстречу ветру, взявши за руки друзей, не сдаваться перед превосходящими силами противника и не идти на компромиссы с собственной совестью ради мелкой выгоды.

Их книги заражали нас бациллой непокорности и свободы — и мы обретали иммунитет к страху.

Те, кто в 1991-м вышел на площадь защищать свою свободу, — читатели братьев Стругацких.

И те, кто вышел на площадь через двадцать лет защищать свое достоинство, — тоже читатели братьев Стругацких.

Мне выпало редкое, удивительное счастье — быть с ним знакомым на протяжении двадцати с лишним лет.

Приезжать к нему домой, на улицу Победы, записывать десятки интервью (большая часть потом войдет в книгу «Двойная звезда», изданную в 2003 году, к 70-летию Бориса Натановича) и просто говорить с ним на интересующие его темы. Ах, как жаль, что часть этих разговоров прошла без диктофона! А когда я спохватывался — мол, Борис Натанович, можно я включу запись, эти ваши рассуждения надо обязательно сохранить, — БНС махал рукой и отвечал: «Да бросьте вы, Боря, эти глупости»... Зато в 2009 году при помощи Юрия Шмидта удалось организовать переписку между БНС и Михаилом Ходорковским — потом ее полностью напечатала «Новая газета», и этот блистательный диалог вызвал необычайный интерес...

Мы понимали, что Борис Натанович не бессмертен — но как же хотелось, чтобы он подольше оставался с нами!

Последние дни он провел в больнице в тяжелейшем состоянии — к давним сердечным проблемам добавилась пневмония.

Вечером 19 ноября позвонила давний друг Бориса Натановича, писатель Нина Катерли, с которой мы перезванивались все эти дни — и по ее подчеркнуто спокойному голосу все стало ясно...

intervyu Boris Strugatsky 3

1992 год

— Мне кажется, нет никаких оснований говорить, что мы так уж много предвидели. Действительно, два, может быть, — три серьезных исторических события нам предсказать удалось, но не больше. Я вот только что перечитал «Отягощенные злом». Действие этой повести мы перенесли на 40 лет вперед, в начало 30-х годов XXI века. Писалось все это в 86—87-м годах. Замечательно: у нас там есть ГОРКОМ! У нас там фигурирует «ПЕРВЫЙ» этого горкома! Хотя я с некоторым удовлетворением отметил, что при этом в повести не сказано, горком какой именно партии имеется в виду. Совершенно не исключено, что это — горком какой-нибудь Демократической Партии Радикальных Реформ, например, или что-нибудь в этом же роде. А может быть, и опять Коммунистической партии... Ведь настроение у людей настолько черное, все и всем настолько недовольны... и демократы наши оказались настолько беспомощны у кормила власти... а демагоги наши красно-коричневые обещают так много, так быстро и ведь совсем задаром... И я подумал: вот это вот — тот самый случай, когда лучше уж оказаться плохим пророком, чем хорошим...

Можно только поражаться, насколько все на свете правые — имперцы, националисты, ультрапатриоты, называйте их как хотите, — насколько все они похожи друг на друга, будь то Германия, Россия или Франция, девятнадцатый век, начало двадцатого, конец двадцатого... Обязательно: милитаризация, мундиры, сапоги, значки, лычки, страстное желание принять стойку «смирно» и поставить в эту стойку окружающих; агрессивность, прямо-таки клокочущая ненависть по любому поводу, истеричность — до визга, до пены на губах; и патологическая лживость, и полное отсутствие чувства юмора, и полное отсутствие элементарного благородства в речах и поступках, и, конечно же, — антисемитизм, слепой, запредельный, зоологический... Здесь — сходство полное и угнетающее...

intervyu Boris Strugatsky 1.

1994 год

— Главный источник наших неприятностей — тот перезрело-феодальный менталитет, который характерен для общества в целом. Нежелание и неумение ЗАРАБАТЫВАТЬ. Истовая готовность обменять индивидуальную свободу действий на маленький (пусть!), но верный кусочек материальных благ — на ПАЙКУ. Нежелание и неумение отвечать за себя: начальству виднее. Чудовищная социальная пассивность большинства, в гены въевшееся убеждение: «вот приедет барин — барин нас рассудит»... Вот это — самая опасная наша социальная болезнь сегодня. Именно она — источник и питательная среда для всего прочего: и для имперской идеи, и для нацизма, и для идеи реванша. Духовное рабство. Нежелание свободы. Страх свободы. Свободофобия.

Конечно, все мы оттуда родом: из сталинской лагерной империи, у нас наследственность страшная, мы все время тянемся к худшему, полагая его лучшим только потому, что оно привычнее, и отказываемся от свободы, предпочитая ей уверенность в завтрашнем дне. Я с ужасом читаю результаты социологических опросов — больше половины готово отказаться! Но в конце концов люди с рабской психологией уйдут, вырастет новое поколение, уже лишенное страха перед свободой.

2001 год

— Десять лет назад в стране произошла «бархатная» революция. Смена общественного строя. А путч — это была попытка остановить эту революцию. Или убыстренную эволюцию. Провалившаяся попытка. Провалившаяся потому, что активная часть народа не хотела старого, а пассивная часть была равнодушна к попытке это старое сохранить. Сейчас ситуация несколько иная. Сейчас вектор народной воли — к сожалению — поворачивает в другую сторону. Миллионы воль направлены на то, чтобы был «порядок». А что такое в России порядок — исторически? Прежде всего это — полицейская, державная, авторитарная система. Система, при которой все изменения в обществе могут происходить только под жестким контролем исполнительной власти. Что же касается моих надежд десятилетней давности — я отношусь к небольшому проценту людей, которые не жаловались и не жалуются на то, что происходило все эти десять лет. Я даже доволен! По очень простой причине: я всегда, все это время, ожидал гораздо худшего.

Я допускаю, что, соблазненное общим желанием порядка, начальство начнет очень жестко контролировать происходящие в стране процессы. И когда появится единомыслие в СМИ — это будет началом конца. Это будет означать многолетнее торжество авторитаризма и тоталитаризма. И поэтому я подписываю все письма, направленные против нарождающегося авторитаризма во всех его формах.

За свободу СМИ надо бороться, пока эта свобода есть. Когда ее не будет — бороться будет уже поздно. И потому начальство должно хорошо себе представлять: каждый его шаг в этом направлении вызовет отчаянный вопль протеста. Пусть даже эти акты протеста кажутся кому-то смешными, пусть они вызывают раздражение у исполнительной власти — мол, чего вы разорались? — кричать надо! Кричать, пока слышно. В полный голос.

2004 год

— Можно только надеяться, что все это — лишь этап перехода от привычной тоталитарной российской системы к совершенно непривычной демократической. В конце концов, от классического тоталитаризма нас не отделяет и двадцати лет. Меньше, чем жизнь одного поколения.

2006 год

— Никакого «иммунитета к фашизму» никогда нам и никто не прививал. К НЕМЕЦКОМУ фашизму — да, и ненависть была, и иммунитет в каком-то смысле тоже. Все эти киноэкранные оберштурмбанфюреры СС, лагеря уничтожения, расправы над мирными жителями, разорение страны, миллионы не вернувшихся с войны — все это вместе называлось «звериное лицо немецкого фашизма». И все это в нашем сознании (по оруэлловскому закону двоемыслия) прекрасно уживалось с нашей исконной ксенофобией, одобрением «твердой руки», «ежовых рукавиц», пресловутого «порядка» и прочих атрибутов обыкновеннейшего нацизма, который и есть не что иное, как диктатура националистов. Нацизм — диктатура националистов. И пока в стране существуют ксенофобия и одобрительное отношение к диктатуре начальства — до тех пор нацизм есть нависающая угроза первой степени.

Ксенофобия извечна. Причем не только у нас — в любой стране мира. Сколько я помню, «пархатые», «чучмеки», ныне основательно забытые «карапеты» и прочая ксенофобская грязь порождались самыми широкими слоями нашего общества, от трущобных полуподвалов пролетариев до роскошных казенных кабинетов слуг народа. Это было — как матерщина, как извечная готовность выпить, не закусывая, как обыкновенное хамство в быту при неизменном подхалимаже в отношении к власть имущим. При большевиках приказано было стать интернационалистами, и мы все как один сделались интернационалистами (превосходно оставаясь внутри себя и «среди своих» антисемитами и шовинистами); приказали бороться с космополитизмом — радостно и с готовностью занялись изничтожением космополитов; сейчас ничего специально не приказывают — живем как бог на душу положит, кто в лес, кто по дрова. Бритоголовые мало кому нравятся (кому может нравиться отмороженное хулиганье?), но определенное сочувствие они вызывают у многих и многих, и переломить это положение дел — понадобятся пять поколений спокойной и достойной жизни, не меньше. Причем при условии, что система образования и, главное, воспитания будет все это время работать полным ходом, не сбавляя оборотов и не позволяя учителям соскальзывать в шовинизм и национализм ни под каким предлогом (вроде «военно-патриотического воспитания»). А пока не истекут эти сто лет, надо бить во все колокола, подписывать антифашистские пакты, не оставлять без внимания ни один новый факт обострения нацизма и снова и снова требовать от власти, чтобы она решительно и жестко загнала зверя в клетку — к своей же пользе, между прочим.

intervyu Boris Strugatsky 4

2007 год

— Нам хочется быть грозными, опасными, могучими, первыми. И если не быть, то хотя бы казаться. Пока мы еще не вернулись к положению в мире, которое занимал СССР, но мы, безусловно, будем упорно к этому положению стремиться. Это нравится электорату, это нравится возрождающемуся военно-промышленному комплексу, а главное, это проще всего — намного проще, чем реализация пресловутого Общества Потребления, которое нам обещали, обещают и будут обещать еще много-много лет под разными названиями.

«Все знать, все понимать, ничему не верить и ни с чем не соглашаться». Так писал Аркадий Белинков, знаменитый диссидент конца 60-х, — о другом времени, о другой стране, о других людях. Но то было СОВСЕМ другое время: глухое, цементно-болотное, абсолютно беспросветное. Теперь мы знаем: тоталитаризм ТОЧНО не вечен, даже самый глухой и безнадежный. Поэтому перспектива — есть. И надо делать все от тебя зависящее, чтобы эту перспективу приблизить.

2008 год

«Легко и радостно говорить правду в лицо своему королю — как славно дышится в освобожденном Арканаре». Совершенно не вижу, почему бы благородному дону не поддерживать теперь власть самым храбрым образом. Ведь, вдобавок ко всему прочему, ты еще оказываешься вместе с подавляющим большинством, то есть с народом. Чего, кстати, в 80-е годы отнюдь не было.

Никаких иллюзий. Впереди Большое Огосударствление и Решительная Милитаризация со всеми вытекающими отсюда последствиями касательно прав и свобод. Оттепель закончилась не начавшись. Все.

2010 год

— Было лишь одно: поворот от демократической революции девяностых к «стабильности и равновесию» нулевых. Фактически — отказ от курса политических и экономических реформ в пользу курса на державность и застой. Итог «путинского десятилетия» и есть возвращение к стабильности и застою брежневского типа. По сути — «возвращение в совок».

intervyu Boris Strugatsky 5

2011 год

— На российские власти могут реально повлиять только российские власти же — в лице возникшей вдруг группы, исповедующей некий новый курс. Откуда возьмутся? А откуда взялся Рютин со своим «Союзом марксистов-ленинцев» — единственный, может быть, кто возглавил реальную антисталинскую оппозицию? Откуда вынырнул вдруг Хрущев (вчера еще верный слуга и раб Сталина)? Откуда Горбачев появился, почтительнейший ученик Андропова? Нужда заставила. И заставит нужда.

Возражать высокому начальству можно, это не есть «неслыханный подвиг», но стоит ли рисковать? Пользы не будет никакой, это очевидно, а неудовольствие большого человека вызвать можно. «Умные нам не надобны, надобны верные».

Без революции власть сменить может только сама власть — та часть властной элиты, которая захочет и сумеет изменить курс (политический, экономический, идеологический). Это называется «революция сверху». В России это единственный сравнительно бескровный способ «разорвать замкнутый круг».

Огромным народным массам, несмотря на все ухищрения СМИ, становится ясно, что ничего не получается: жизнь все дорожает, тарифы все растут, дефициты возникают время от времени; штампуемые Думой законы становятся все несообразнее, все глупее; инфляция норовит выйти из-под контроля, а потом и выходит из-под него... Мы уже проходили все это в конце 80-х. Властная элита раскалывается. Большинство, разумеется, за сохранение статус-кво, пусть даже ценой ужесточения режима. Но возникает «пассионарно мыслящее» меньшинство, не желающее управлять страной холопов, на глазах превращающейся в Буркино-Фасо с ядерными ракетами наперевес. Это странные люди — большие начальники, которым всего мало: мало возможности получать откаты, мало возможности давать образование детям в самых престижных вузах Запада, мало счетов в надежных офшорах. Может быть, страсть к реформаторству обуревает ими. Может быть, срабатывает «наполеонов комплекс». А может быть, они попросту вступили в конфликт с могущественными коллегами, которые из консерваторов? Важно, что эти странные люди появляются с неизбежностью, и теперь остается только ждать лидера, готового возглавить «движение в сторону перемен». Он появится рано или поздно — просто потому, что свято место пусто не бывает. «Реформаторы возникают там и тогда, где и когда история создала условия для их возникновения». Основная аксиома Теории Исторических последовательностей.

«...и всегда говорить, что думаешь, а думать так, чтобы не стыдно было говорить». Спасибо вам, Борис Натанович

1972 год, я – студент института. Передо мной лежит пачка малоконстрастных фотокопий с машинописной рукописи. Наверху неразборчивое рукописное посвящение кому-то, дальше – название, по тогдашнему стилю прописными буквами с разрядкой: «Гадкие лебеди». В конверт вложен еще один листок, как эпиграф: кем-то напечатанный на машинке текст немецкой баллады «Крысолов из Гаммельна». Я так и не знаю до сих пор, был ли это сознательный шаг авторов или самодеятельность распространителей из «самиздата».

«Гадкие лебеди» стали моим любимейшим произведением на долгие годы. Пока не появился «Пикник на обочине» и «Жук в муравейнике».

intervyu Boris Strugatsky 6

Но еще до этого были замечательные повести о покорителях вселенной: «Страна багровых туч», «Путь на Амальтею» и «Стажеры». Совершенно коммунистические по содержанию, они отличались от царившего вокруг официоза, как золотое украшение мастера-ювелира от алюминиевой бижутерии фабрики «Красный маяк». А еще был сегодня даже, наверное, более актуальный, чем тогда, дон Румата из «Трудно быть богом», и проблемы вмешательства в историю извне. И я считаю, что «Хищные вещи века» тоже совсем не устарели – задуманные, как памфлет против капитализма, они были разруганы тогдашним советским официозом, а поднятые там проблемы как будто пришли из современных газет. А еще был «Понедельник начинается в субботу», перевернувший у моего поколения представление о фантастике – только успевшие впитать в себя то новое, что принесла «Туманность Андромеды» Ефремова, мы обнаружили, что в фантастическом мире могут жить маги и заклинания.

intervyu Boris Strugatsky 2

Стругацких читали и любили люди любой политической ориентации: коммунисты, патриоты, демократы, диссиденты. Они умудрялись совместить сложнейшие философские вопросы с занимательными приключениями и легкомысленным юмором. Помню телевизионное обсуждение фильма «Гадкие лебеди» в студии Гордона, где Мария Аркадьевна Стругацкая заметила, что почему-то мало кто обращает внимание, что ее отец с дядей писали увлекательные приключенческие повести, а не философские трактаты.

Стругацкие вместе с Высоцким претендуют на звание истинных лидеров нашего поколения – тех, кто родился и вырос при советской власти. Я знаю, что сегодня многие и справа, и слева имеют к ним претензии. «Патриоты» за недостаточную лояльность к советской власти и явную поддержку оппозиции Борисом Натановичем в последние годы. А «демократы» не могут им простить коммунистическую направленность ранних произведений. Все это значит только одно: что братья просто находятся далеко за пределами обычного разделения на «наших»-«не наших».

Дарственная надпись братьев Стругацких автору этих срок была сделана в начале шестидесятых годов на первом издании «Страны багровых туч». Надпись стала для меня, тогда еще юного школьника, чем-то вроде девиза на всю жизнь. Мне кажется, что этот текст, в значительной степени принадлежащий младшему из братьев, относится к его авторам в большей степени, чем они сами предполагали.

Спасибо Вам, Борис Натанович.

Юрий Ревич

Получайте самые свежие публикации в папку "Входящие"

Комментарии
Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 18-ти лет.